Лягушки. Аристофан

  Знаме­нитых сочи­ни­телей трагедий в Афинах было трое: старший — Эсхил, средний — Софокл и младший - Еврипид. Эсхил был могуч и величав, Софокл ясен и гармо­ничен, Еврипид напряжен и пара­док­сален. Эсхил умер давно, еще в сере­дине столетия, а Софокл и Еврипид скон­ча­лись полвека спустя, в 406 г., почти одновре­менно. Сразу пошли споры между люби­те­лями: кто из троих был лучше? И в ответ на такие споры драма­тург Аристофан поставил об этом комедию «Лягушки».

  «Лягушки» — это значит, что хор в комедии одет лягуш­ками и песни свои начи­нает квака­ю­щими строч­ками:
              Бреке­ке­кекс, коакс, коакс!
              Бреке­ке­кекс, коакс, коакс!
              Болотных вод дети мы,
              Затянем гимн, дружный хор,
              Протяжный стон, звонкую нашу песню!»
  Но лягушки эти — не простые: они живут и квакают не где-нибудь, а в адской реке Ахероне, через которую старый косматый лодочник Харон пере­возит покой­ников на тот свет. Почему в этой комедии пона­до­бился тот свет, Ахерон и лягушки, на то есть свои причины.
  Театр в Афинах был под покро­ви­тель­ством Диониса, бога вина и земной расти­тель­ности; изоб­ра­жался Дионис (по крайней мере, иногда) безбо­родым нежным юношей. Вот этот Дионис, забес­по­ко­ив­шись о судьбе своего театра, подумал: «Спущусь-ка я в загробное царство и выведу-ка обратно на свет Еври­пида, чтобы не совсем опустела афин­ская сцена!» Но как попасть на тот свет? Дионис расспра­ши­вает об этом Геракла — ведь Геракл, бога­тырь в львиной шкуре, спус­кался туда за страшным трех­главым адским псом Кербером. «Легче легкого, — говорит Геракл, — удавись, отра­вись или бросься со стены». — «Слишком душно, слишком невкусно, слишком круто; покажи лучше, как сам ты шел». — «Вот загробный лодочник Харон пере­везет тебя через сцену, а там сам найдешь». Но Дионис не один, при нем раб с поклажей; нельзя ли пере­слать ее с попут­чиком? Вот как раз идет похо­ронная процессия. «Эй, покой­ничек, захвати с собою наш тючок!» Покой­ничек с готов­но­стью приподы­ма­ется на носилках: «Две драхмы дашь?» — «Нипочем!» — «Эй, могиль­щики, несите меня дальше!» — «Ну скинь хоть полдрахмы!» Покойник него­дует: «Чтоб мне вновь ожить!» Делать нечего, Дионис с Хароном гребут посуху через сцену, а раб с поклажей бежит вокруг. Дионис грести непри­вычен, кряхтит и руга­ется, а хор лягушек изде­ва­ется над ним: «Бреке­ке­кекс, коакс, коакс!» Встре­ча­ются на другом конце сцены, обме­ни­ва­ются загроб­ными впечат­ле­ниями: «А видел ты здешних греш­ников, и воров, и лжесви­де­телей, и взяточ­ников?» — «Конечно, видел, и сейчас вижу», — и актер пока­зы­вает на ряды зрителей.
  Вот и дворец подзем­ного царя Аида, у ворот сидит Эак. В мифах это вели­чавый судья грехов чело­ве­че­ских, а здесь — крик­ливый раб-привратник. Дионис наки­ды­вает львиную шкуру, стучит. «Кто там?» — «Геракл опять пришел!» — «Ах, злодей, ах, негодяй, это ты у меня давеча увел Кербера, милую мою собачку! Постой же, вот я напущу на тебя всех адских чудищ!» Эак уходит, Дионис в ужасе; отдает рабу Герак­лову шкуру, сам наде­вает его платье. Подходят вновь к воротам, а в них служанка подземной царицы: «Геракл, дорогой наш, хозяйка так уж о тебе помнит, такое уж тебе угощенье приго­то­вила, иди к нам!» Раб раде­хонек, но Дионис его хватает за плащ, и они, пере­ру­ги­ваясь, пере­оде­ва­ются опять. Возвра­ща­ется Эак с адской стражей и совсем понять не может, кто тут хозяин, кто тут раб. Решают: он будет их стегать по очереди розгами, — кто первый закричит, тот, стало быть, не бог, а раб. Бьет. «Ой-ой!» — «Ага!» — «Нет, это я подумал: когда же война кончится?» — «Ой-ой!» — «Ага!» — «Нет, это у меня заноза в пятке... Ой-ой!... Нет, это мне стихи плохие вспом­ни­лись... Ой-ой!... Нет, это я Еври­пида проци­ти­ровал». — «Не разо­браться мне, пусть уж бог Аид сам разби­ра­ется». И Дионис с рабом входят во дворец.
  Оказы­ва­ется, на том свете тоже есть свои сорев­но­вания поэтов, и до сих пор лучшим слыл Эсхил, а теперь у него эту славу оспа­ри­вает ново­умерший Еврипид. Сейчас будет суд, а Дионис будет судьей; сейчас будут поэзию «локтями мерить и гирями взве­ши­вать». Правда, Эсхил недо­волен: «Моя поэзия не умерла со мной, а Еври­пи­дова умерла и под рукой у него». Но его унимают: начи­на­ется суд. Вокруг судя­щихся уже новый хор — квака­ющие лягушки оста­лись далеко в Ахероне. Новый хор — это души правед­ников: в эту пору греки считали, что те, кто ведет праведную жизнь и принял посвя­щение в таин­ства Деметры, Персе­фоны и Иакха, будут на том свете не бесчув­ствен­ными, а блажен­ными. Иакх — это одно из имен самого Диониса, поэтому такой хор здесь вполне уместен.
  Еврипид обви­няет Эсхила: «Пьесы у тебя скучные: герой стоит, а хор поет, герой скажет два-три слова, тут пьесе и конец. Слова у тебя старинные, громоздкие, непо­нятные. А у меня все ясно, все как в жизни, и люди, и мысли, и слова». Эсхил возра­жает: «Поэт должен учить добру и правде. Гомер тем и славен, что пока­зы­вает всем примеры доблести, а какой пример могут подать твои развратные героини? Высоким мыслям подо­бает и высокий язык, а тонкие речи твоих героев могут научить граждан лишь не слушаться началь­ников».
  Эсхил читает свои стихи — Еврипид приди­ра­ется к каждому слову: «Вот у тебя Орест над могилою отца молит его „услы­шать, внять...“, а ведь „услы­шать“ и „внять“ — это повто­рение!» («Чудак, — успо­ка­и­вает его Дионис, — Орест ведь к мерт­вому обра­ща­ется, а тут, сколько ни повторяй, не докли­чешься!») Еврипид читает свои стихи — Эсхил приди­ра­ется к каждой строчке: «Все драмы у тебя начи­на­ются родо­слов­ными: «Герой Пелоп, который был мне прадедом...», «Геракл, который...», «Тот Кадм, который...», «Тот Зевс, который...». Дионис их разни­мает: пусть говорят по одной строчке, а он, Дионис, с весами в руках будет судить, в какой больше весу. Еврипид произ­носит стих неук­люжий и громоздкий: «О, если б бег ладья оста­но­вила свой...»; Эсхил — плавный и благо­звучный: «Речной поток, через луга лиющийся...» Дионис неожи­данно кричит: «У Эсхила тяжелей!» — «Да почему?» — «Он своим потоком подмочил стихи, вот они и тянут больше».
  Наконец стихи отло­жены в сторону. Дионис спра­ши­вает у поэтов их мнение о поли­ти­че­ских делах в Афинах и опять разводит руками: «Один ответил мудро, а другой — мудрей». Кто же из двух лучше, кого вывести из преис­подней? «Эсхила!» — объяв­ляет Дионис. «А обещал меня!» — возму­ща­ется Еврипид. «Не я — язык мой обещал», — отве­чает Дионис еври­пи­дов­ским же стихом (из «Иппо­лита»). «Виноват и не стыдишься?» — «Там нет вины, где никто не видит», — отве­чает Дионис другой цитатой. «Надо мною над мертвым смеешься?» — «Кто знает, жизнь и смерть не одно ль и то же?» — отве­чает Дионис третьей цитатой, и Еврипид смол­кает.
  Дионис с Эсхилом соби­ра­ются в путь, а подземный бог их напут­ствует: «Такому-то поли­тику, и такому-то мироеду, и такому-то стихо­плету скажи, что давно уж им пора ко мне...» Хор прово­жает Эсхила славо­сло­вием и поэту и Афинам: чтобы им поскорей одер­жать победу и изба­виться и от таких-то поли­тиков, и от таких-то миро­едов, и от таких-то стихо­плетов.

Нравится

Тридцатая школа