Божественная комедия. Данте Алигьери

  "Божественная Комедия" Данте Алигьери возникла в тревожные ранние  годы  XIV  века  из бурливших напряженной политической борьбой глубин национальной жизни Италии. "Суровый Дант" - так назвал  творца  "Божественной  Комедии"  Пушкин  - совершил свой великий поэтический труд в горькие годы изгнания и странствий, на   которые   осудила   его    восторжествовавшая    в    1301    году    в буржуазно-демократической Флоренции. Согласно католической традиции, загробный мир состоит из ада, куда попадают навеки осуждённые грешники, чистилища — местопребывания искупающих свои грехи грешников, и рая — обители блаженных. Данте детализирует это представление и описывает устройство загробного мира, с графической определённостью фиксируя все детали его архитектоники. Поэт Вергилий, избавив его от трёх диких зверей, загораживавших ему путь, предложил Данте совершить странствие по загробному миру. Узнав, что Вергилий послан Беатриче, умершей возлюбленной Данте, он без трепета отдается руководству поэта.

               "Здесь нужно, чтоб душа была тверда;
                Здесь страх не должен подавать совета.
                Я обещал, что мы придем туда,
                Где ты увидишь, как томятся тени,
                Свет разума утратив навсегда".
  На полдо­роге жизни я — Данте — заблу­дился в дремучем лесу. Страшно, кругом дикие звери — алле­гории пороков; деться некуда. И тут явля­ется призрак, оказав­шийся тенью люби­мого мною древ­не­рим­ского поэта Вергилия. Прошу его о помощи. Он обещает увести меня отсюда в стран­ствия по загроб­ному миру, с тем чтобы я увидел Ад, Чисти­лище и Рай. Я готов следо­вать за ним.
  Да, но по силам ли мне такое путе­ше­ствие? Я оробел и зако­ле­бался. Вергилий укорил меня, рассказав, что сама Беат­риче (моя покойная возлюб­ленная) снизошла к нему из Рая в Ад и просила быть моим провод­ником в стран­ствиях по загробью. Если так, то нельзя коле­баться, нужна реши­мость. Веди меня, мой учитель и наставник!
  Над входом в Ад надпись, отни­ма­ющая всякую надежду у входящих. Мы вошли. Здесь, прямо за входом, стонут жалкие души не творивших при жизни ни добра, ни зла. Далее река Ахерон. Через неё свирепый Харон пере­возит на лодке мерт­вецов. Нам — с ними. «Но ты же не мертвец!» — гневно кричит мне Харон. Вергилий усмирил его. Поплыли. Издали слышен грохот, дует ветер, сверк­нуло пламя. Я лишился чувств…
  Первый круг Ада — Лимб. Тут томятся души некре­щёных младенцев и славных языч­ников — воителей, мудрецов, поэтов (в их числе и Вергилия). Они не муча­ются, а лишь скорбят, что им как нехри­сти­анам нет места в Раю. Мы с Верги­лием примкнули к великим поэтам древ­ности, первый из которых Гомер. Степенно шли и гово­рили о неземном.
  У спуска во второй круг подзем­ного царства демон Минос опре­де­ляет, какого греш­ника в какое место Ада надлежит низверг­нуть. На меня он отре­а­ги­ровал так же, как Харон, и Вергилий так же его усмирил. Мы увидели уносимые адским вихрем души сладо­страст­ников (Клео­патра, Елена Прекрасная и др.). Среди них Фран­ческа, и здесь нераз­лучная со своим любов­ником. Безмерная взаимная страсть привела их к траги­че­ской гибели. Глубоко сострадая им, я вновь лишился чувств.
  В круге третьем свиреп­ствует зверо­по­добный пёс Цербер. Залаял было на нас, но Вергилий усмирил и его. Здесь валя­ются в грязи, под тяжёлым ливнем, души грешивших обжор­ством. Среди них мой земляк, флорен­тиец Чакко. Мы разго­во­ри­лись о судьбах родного города. Чакко попросил меня напом­нить о нем живым людям, когда вернусь на землю.
  Демон, охра­ня­ющий четвёртый круг, где казнят расто­чи­телей и скупцов (среди последних много духовных лиц — папы, карди­налы), — Плутос. Вергилию тоже пришлось его осадить, чтобы отвя­зался. Из четвёр­того спусти­лись в пятый круг, где муча­ются гневные и ленивые, погрязшие в болотах Стигий­ской низины. Подошли к какой-то башне.
  Это целая крепость, вокруг неё обширный водоём, в чёлне — гребец, демон Флегий. После очередной пере­бранки сели к нему, плывём. Какой-то грешник попы­тался уцепиться за борт, я его обругал, а Вергилий отпихнул. Перед нами адский город Дит. Всякая мёртвая нечисть мешает нам в него войти. Вергилий, оставив меня (ох, страшно одному!), пошёл узнать, в чем дело, вернулся озабо­ченный, но обна­дё­женный.
  А тут ещё и адские фурии перед нами пред­стали, угрожая. Выручил внезапно явив­шийся небесный посланник, обуз­давший их злобу. Мы вошли в Дит. Всюду объятые пламенем гроб­ницы, из которых доно­сятся стоны еретиков. По узкой дороге проби­ра­емся между гроб­ни­цами.
  Из одной гроб­ницы вдруг выросла могучая фигура. Это Фари­ната, мои предки были его поли­ти­че­скими против­ни­ками. Во мне, услышав мою беседу с Верги­лием, он угадал по говору земляка. Гордец, каза­лось, он прези­рает всю бездну Ада, Мы заспо­рили с ним, а тут из соседней гроб­ницы высу­ну­лась ещё одна голова: да это же отец моего друга Гвидо! Ему поме­ре­щи­лось, что я мертвец и что сын его тоже умер, и он в отча­янии упал ниц. Фари­ната, успокой его; жив Гвидо!
  Близ спуска из шестого круга в седьмой, над могилой папы-еретика Анастасия, Вергилий объяснил мне устрой­ство остав­шихся трёх кругов Ада, сужа­ю­щихся книзу (к центру земли), и какие грехи в каком поясе какого круга кара­ются.
  Седьмой круг сжат горами и охра­няем демоном-полу­быком Мино­тавром, грозно заре­вевшим на нас. Вергилий прикрикнул на него, и мы поспе­шили отойти подальше. Увидели кипящий кровью поток, в котором варятся тираны и разбой­ники, а с берега в них кентавры стре­ляют из луков. Кентавр Несс стал нашим прово­жатым, рассказал о казнимых насиль­никах и помог перейти кипящую реку вброд.
  Кругом колючие заросли без зелени. Я сломал какую-то ветку, а из неё застру­и­лась чёрная кровь, и ствол застонал. Оказы­ва­ется, эти кусты — души само­убийц (насиль­ников над собственной плотью). Их клюют адские птицы Гарпии, топчут мимо бегущие мерт­вецы, причиняя им невы­но­симую боль. Один растоп­танный куст попросил меня собрать сломанные сучья и вернуть их ему. Выяс­ни­лось, что несчастный — мой земляк. Я выполнил его просьбу, и мы пошли дальше. Видим — песок, на него сверху слетают хлопья огня, опаляя греш­ников, которые кричат и стонут — все, кроме одного: тот лежит молча. Кто это? Царь Капаней, гордый и мрачный безбожник, сражённый богами за свою строп­ти­вость. Он и сейчас верен себе: либо молчит, либо громо­гласно клянёт богов. «Ты сам себе мучи­тель!» — пере­кричал его Вергилий…
  А вот навстречу нам, мучимые огнём, движутся души новых греш­ников. Среди них я с трудом узнал моего высо­ко­чти­мого учителя Брунетто Латини. Он среди тех, кто повинен в склон­ности к одно­полой любви. Мы разго­во­ри­лись. Брунетто пред­сказал, что в мире живых ждёт меня слава, но будут и многие тяготы, перед кото­рыми нужно устоять. Учитель завещал мне беречь его главное сочи­нение, в котором он жив, — «Клад».
  И ещё трое греш­ников (грех — тот же) пляшут в огне. Все флорен­тийцы, бывшие уважа­емые граж­дане. Я пого­ворил с ними о злосча­стиях нашего родного города. Они просили пере­дать живым землякам, что я видел их. Затем Вергилий повёл меня к глубо­кому провалу в восьмой круг. Нас спустит туда адский зверь. Он уже лезет к нам оттуда.
  Это пёстрый хвостатый Герион. Пока он гото­вится к спуску, есть ещё время посмот­реть на последних муче­ников седь­мого круга — ростов­щиков, мающихся в вихре пыла­ющей пыли. С их шей свисают разно­цветные кошельки с разными гербами. Разго­ва­ри­вать я с ними не стал. В путь! Усажи­ва­емся с Верги­лием верхом на Гериона и — о ужас! — плавно летим в провал, к новым мукам. Спусти­лись. Герион тотчас же улетел.
  Восьмой круг разделён на десять рвов, назы­ва­емых Злопа­зу­хами. В первом рву казнятся свод­ники и соблаз­ни­тели женщин, во втором — льстецы. Свод­ников зверски бичуют рогатые бесы, льстецы сидят в жидкой массе смрад­ного кала — вонь нестер­пимая. Кстати, одна шлюха нака­зана здесь не за то, что блудила, а за то, что льстила любов­нику, говоря, что ей хорошо с ним.
  Следу­ющий ров выложен камнем, пест­ре­ющим круг­лыми дырами, из которых торчат горящие ноги высо­ко­по­став­ленных духовных лиц, торго­вавших церков­ными долж­но­стями. Головы же и туло­вища их зажаты сква­жи­нами каменной стены. Их преем­ники, когда умрут, будут так же на их месте дрыгать пыла­ю­щими ногами, полно­стью втеснив в камень своих пред­ше­ствен­ников. Так объяснил мне папа Орсини, пона­чалу приняв меня за своего преем­ника.
  В четвёртой пазухе муча­ются прори­ца­тели, звез­до­чёты, колдуньи. У них скру­чены шеи так, что, рыдая, они орошают себе слезами не грудь, а зад. Я и сам зарыдал, увидев такое изде­ва­тель­ство над людьми, а Вергилий пристыдил меня; грех жалеть греш­ников! Но и он с сочув­ствием рассказал мне о своей землячке, прори­ца­тель­нице Манто, именем которой была названа Мантуя — родина моего слав­ного настав­ника.
  Пятый ров залит кипящей смолой, в которую черти Злохваты, чёрные, крылатые, бросают взяточ­ников и следят, чтобы те не высо­вы­ва­лись, а не то подденут греш­ника крючьями и отде­лают самым жестоким образом. У чертей клички: Злохвост, Косо­крылый и пр. Часть даль­ней­шего пути нам придётся пройти в их жуткой компании. Они крив­ля­ются, пока­зы­вают языки, их шеф произвёл задом оглу­ши­тельный непри­стойный звук. Такого я ещё не слыхивал! Мы идём с ними вдоль канавы, греш­ники ныряют в смолу — прячутся, а один замеш­кался, и его тут же выта­щили крючьями, соби­раясь терзать, но позво­лили прежде нам побе­се­до­вать с ним. Бедняга хитро­стью усыпил бдитель­ность Злохватов и нырнул обратно — поймать его не успели. Раздра­жённые черти подра­лись между собой, двое свали­лись в смолу. В сума­тохе мы поспе­шили удалиться, но не тут-то было! Они летят за нами. Вергилий, подхватив меня, еле-еле успел пере­бе­жать в шестую пазуху, где они не хозяева. Здесь лице­меры изны­вают под тяже­стью свин­цовых позо­ло­ченных одежд. А вот распятый (прибитый к земле колами) иудей­ский перво­свя­щенник, наста­и­вавший на казни Христа. Его топчут ногами отяже­лённые свинцом лице­меры.
  Труден был переход: скали­стым путём — в седьмую пазуху. Тут обитают воры, куса­емые чудо­вищ­ными ядови­тыми змеями. От этих укусов они рассы­па­ются в прах, но тут же восста­нав­ли­ва­ются в своём обличье. Среди них Ванни Фуччи, обокравший ризницу и сваливший вину на другого. Человек грубый и бого­хуль­ству­ющий: Бога послал прочь, воздев кверху два кукиша. Тут же на него набро­си­лись змеи (люблю их за это). Потом я наблюдал, как некий змей сливался воедино с одним из воров, после чего принял его облик и встал на ноги, а вор уполз, став пресмы­ка­ю­щимся гадом. Чудеса! Таких мета­морфоз не отыщете и у Овидия,
  Ликуй, Флоренция: эти воры — твоё отродье! Стыдно… А в восьмом рву обитают коварные совет­чики. Среди них Улисс, его душа зато­чена в пламя, способное гово­рить! Так, мы услы­шали рассказ Улисса о его гибели: жаждущий познать неве­домое, он уплыл с горсткой смель­чаков на другой конец света, потерпел кораб­ле­кру­шение и вместе с друзьями утонул вдали от обита­е­мого людьми мира.
  Другой гово­рящий пламень, в котором скрыта душа не назвав­шего себя по имени лука­вого совет­чика, рассказал мне о своём грехе: этот советчик помог римскому папе в одном непра­ведном деле — рассчи­тывая на то, что папа отпу­стит ему его прегре­шение. К просто­душ­ному греш­нику небеса терпимее, чем к тем, кто наде­ется спастись пока­я­нием. Мы перешли в девятый ров, где казнят сеятелей смуты.
  Вот они, зачин­щики кровавых раздоров и рели­ги­озных смут. Дьявол увечит их тяжёлым мечом, отсе­кает носы и уши, дробит черепа. Тут и Магомет, и побуж­давший Цезаря к граж­дан­ской войне Курион, и обез­глав­ленный воин-трубадур Бертран де Борн (голову в руке несёт, как фонарь, а та воскли­цает: «Горе!»).
  Далее я встретил моего родича, серди­того на меня за то, что его насиль­ственная смерть оста­лась неото­мщенной. Затем мы перешли в десятый ров, где алхи­мики маются вечным зудом. Один из них был сожжён за то, что шутя хвастался, будто умеет летать, — стал жертвой доноса. В Ад же попал не за это, а как алхимик. Здесь же казнятся те, кто выдавал себя за других людей, фаль­ши­во­мо­нет­чики и вообще лгуны. Двое из них подра­лись между собой и потом долго брани­лись (мастер Адам, подме­ши­вавший медь в золотые монеты, и древний грек Синон, обма­нувший троянцев). Вергилий упрекнул меня за любо­пыт­ство, с которым я слушал их.
  Наше путе­ше­ствие по Злопа­зухам закан­чи­ва­ется. Мы подошли к колодцу, веду­щему из вось­мого круга Ада в девятый. Там стоят древние гиганты, титаны. В их числе Немврод, злобно крик­нувший нам что-то на непо­нятном языке, и Антей, который по просьбе Вергилия спустил на своей огромной ладони нас на дно колодца, а сам тут же распря­мился.
  Итак, мы на дне вселенной, близ центра земного шара. Перед нами ледяное озеро, в него вмёрзли предавшие своих родных. Одного я случайно задел ногою по голове, тот заорал, а себя назвать отка­зался. Тогда я вцепился ему в волосы, а тут кто-то окликнул его по имени. Негодяй, теперь я знаю, кто ты, и расскажу о тебе людям! А он: «Ври, что хочешь, про меня и про других!» А вот ледяная яма, в ней один мертвец грызёт череп другому. Спра­шиваю: за что? Оторвав­шись от своей жертвы, он ответил мне. Он, граф Уголино, мстит предав­шему его былому едино­мыш­лен­нику, архи­епи­скопу Руджьери, который уморил его и его детей голодом, заточив их в Пизан­скую башню. Нестер­пимы были их стра­дания, дети умирали на глазах отца, он умер последним. Позор Пизе! Идём далее. А это кто перед нами? Альбе­риго? Но он же, насколько я знаю, не умирал, так как же оказался в Аду? Бывает и такое: тело злодея ещё живёт, а душа уже в преис­подней.
  В центре земли вмёрзший в лёд власти­тель Ада Люцифер, низвер­женный с небес и продол­бивший в падении бездну преис­подней, обез­об­ра­женный, трех­ликий. Из первой его пасти торчит Иуда, из второй Брут, из третьей Кассий, Он жуёт их и терзает когтями. Хуже всех прихо­дится самому гнус­ному преда­телю — Иуде. От Люци­фера тянется сква­жина, ведущая к поверх­ности проти­во­по­лож­ного земного полу­шария. Мы протис­ну­лись в неё, подня­лись на поверх­ность и увидели звезды.


               И я второе царство воспою,
               Где души обретают очищенье
               И к вечному восходят бытию.
  Да помогут мне Музы воспеть второе царство! Его страж старец Катон встретил нас непри­вет­ливо: кто такие? как смели явиться сюда? Вергилий объяснил и, желая умило­сти­вить Катона, тепло отозвался о его жене Марции. При чем здесь Марция? Прой­дите к берегу моря, умыться надо! Мы пошли. Вот она, морская даль. А в прибрежных травах — обильная роса. Ею Вергилий смыл с моего лица копоть поки­ну­того Ада.
  Из морской дали к нам плывёт управ­ля­емый ангелом чёлн. В нем души усопших, которым посчаст­ли­ви­лось не попасть в Ад. Прича­лили, сошли на берег, и ангел уплыл. Тени прибывших стол­пи­лись вокруг нас, и в одной я узнал своего друга, певца Козеллу. Хотел обнять его, но ведь тень бесплотна — обнял самого себя. Козелла по моей просьбе запел про любовь, все заслу­ша­лись, но тут появился Катон, на всех накричал (не делом заня­лись!), и мы заспе­шили к горе Чисти­лища.
  Вергилий был недо­волен собою: дал повод накри­чать на себя… Теперь нам нужно разве­дать пред­сто­ящую дорогу. Посмотрим, куда двинутся прибывшие тени. А они сами только что заме­тили, что я-то не тень: не пропускаю сквозь себя свет. Удиви­лись. Вергилий все им объяснил. «Идите с нами», — пригла­сили они.
  Итак, спешим к подножию чисти­лищной горы. Но все ли спешат, всем ли так уж не терпится? Вон близ боль­шого камня распо­ло­жи­лась группа не очень торо­пя­щихся к восхож­дению наверх: мол, успе­ется; лезь тот, кому неймётся. Среди этих ленивцев я узнал своего прия­теля Белакву. Приятно видеть, что он, и при жизни враг всякой спешки, верен себе.
  В пред­го­рьях Чисти­лища мне дове­лось общаться с тенями жертв насиль­ственной смерти. Многие из них были изряд­ными греш­ни­ками, но, прощаясь с жизнью, успели искренне пока­яться и потому не попали в Ад. То-то досада для дьявола, лишив­ше­гося добычи! Он, впрочем, нашёл как отыг­раться: не обретя власти над душою раска­яв­ше­гося погиб­шего греш­ника, надру­гался над его убитым телом.
  Непо­да­лёку от всего этого мы увидели царственно-вели­че­ственную тень Сорделло. Он и Вергилий, узнав друг в друге поэтов-земляков (манту­анцев), братски обня­лись. Вот пример тебе, Италия, грязный бордель, где напрочь порваны узы брат­ства! Особенно ты, моя Флоренция, хороша, ничего не скажешь… Очнись, посмотри на себя…
  Сорделло согласен быть нашим провод­ником к Чисти­лищу. Это для него большая честь — помочь высо­ко­чти­мому Вергилию. Степенно беседуя, мы подошли к цветущей ароматной долине, где, гото­вясь к ночлегу, распо­ло­жи­лись тени высо­ко­по­став­ленных особ — евро­пей­ских госу­дарей. Мы издали наблю­дали за ними, слушая их согласное пение.
  Настал вечерний час, когда желанья влекут отплывших обратно, к любимым, и вспо­ми­наешь горький миг прощанья; когда владеет печаль пили­гримом и слышит он, как пере­звон далёкий плачет навзрыд о дне невоз­вра­тимом… В долину отдыха земных власти­телей заполз было коварный змей соблазна, но приле­тевшие ангелы изгнали его.
  Я прилёг на траву, заснул и во сне был пере­несён к вратам Чисти­лища. Охра­нявший их ангел семь раз начертал на моем лбу одну и ту же букву — первую в слове «грех» (семь смертных грехов; эти буквы будут пооче­рёдно стёрты с моего лба по мере восхож­дения на чисти­лищную гору). Мы вошли во второе царство загробья, ворота закры­лись за нами.
  Нача­лось восхож­дение. Мы в первом круге Чисти­лища, где иску­пают свой грех гордецы. В посрам­ление гордыни здесь воздвиг­нуты изва­яния, вопло­ща­ющие идею высо­кого подвига — смирения. А вот и тени очища­ю­щихся гордецов: при жизни несги­ба­емые, здесь они в нака­зание за свой грех гнутся под тяже­стью нава­ленных на них каменных глыб.
  «Отче наш…» — эту молитву пели согбенные гордецы. Среди них — художник-мини­а­тю­рист Одериз, при жизни кичив­шийся своей громкой славой. Теперь, говорит, осознал, что кичиться нечем: все равны перед лицом смерти — и ветхий старец, и проле­пе­тавший «ням-ням» младенец, а слава приходит и уходит. Чем раньше это поймёшь и найдёшь в себе силы обуз­дать свою гордыню, смириться, — тем лучше.
  Под ногами у нас баре­льефы с запе­чат­лён­ными сюже­тами нака­занной гордыни: низвер­женные с небес Люцифер и Бриарей, царь Саул, Олоферн и другие. Закан­чи­ва­ется наше пребы­вание в первом круге. Явив­шийся ангел стёр с моего лба одну из семи букв — в знак того, что грех гордыни мною преодолён. Вергилий улыб­нулся мне.
  Подня­лись во второй круг. Здесь завист­ники, они временно ослеп­лены, их бывшие «зави­ду­щими» глаза ничего не видят. Вот женщина, из зависти желавшая зла своим землякам и радо­вав­шаяся их неудачам… В этом круге я после смерти буду очищаться недолго, ибо редко и мало кому зави­довал. Зато в прой­денном круге гордецов — наверное, долго.
  Вот они, ослеп­лённые греш­ники, чью кровь когда-то сжигала зависть. В тишине громо­по­добно прозву­чали слова первого завист­ника — Каина: «Меня убьёт тот, кто встретит!» В страхе я приник к Вергилию, и мудрый вождь сказал мне горькие слова о том, что высший вечный свет недо­ступен завист­никам, увле­чённым земными приман­ками.
  Мино­вали второй круг. Снова нам явился ангел, и вот на моем лбу оста­лись лишь пять букв, от которых пред­стоит изба­виться в даль­нейшем. Мы в третьем круге. Перед нашими взорами пронес­лось жестокое видение чело­ве­че­ской ярости (толпа забила каме­ньями крот­кого юношу). В этом круге очища­ются одер­жимые гневом.
  Даже в потёмках Ада не было такой чёрной мглы, как в этом круге, где смиря­ется ярость гневных. Один из них, ломбардец Марко, разго­во­рился со мной и высказал мысль о том, что нельзя все проис­хо­дящее на свете пони­мать как след­ствие деятель­ности высших небесных сил: это значило бы отри­цать свободу чело­ве­че­ской воли и снимать с чело­века ответ­ствен­ность за соде­янное им.
  Чита­тель, тебе случа­лось бродить в горах туманным вечером, когда и солнца почти не видно? Вот так и мы… Я почув­ствовал прикос­но­вение ангель­ского крыла к моему лбу — стёрта ещё одна буква. Мы подня­лись в круг четвёртый, осве­ща­емые последним лучом заката. Здесь очища­ются ленивые, чья любовь к благу была медли­тельной.
  Ленивцы здесь должны стре­ми­тельно бегать, не допуская ника­кого потвор­ства своему прижиз­нен­ному греху. Пусть вдох­нов­ля­ются приме­рами пресвятой девы Марии, которой прихо­ди­лось, как известно, спешить, или Цезаря с его пора­зи­тельной расто­роп­но­стью. Пробе­жали мимо нас, скры­лись. Спать хочется. Сплю и вижу сон…
  Присни­лась омер­зи­тельная баба, на моих глазах превра­тив­шаяся в краса­вицу, которая тут же была посрам­лена и превра­щена в ещё худшую уродину (вот она, мнимая привле­ка­тель­ность порока!). Исчезла ещё одна буква с моего лба: я, значит, победил такой порок, как лень. Подни­ма­емся в круг пятый — к скупцам и расто­чи­телям.
  Скупость, алчность, жадность к золоту — отвра­ти­тельные пороки. Расплав­ленное золото когда-то влили в глотку одному одер­жи­мому жадно­стью: пей на здоровье! Мне неуютно в окру­жении скупцов, а тут ещё случи­лось земле­тря­сение. Отчего? По своему неве­же­ству не знаю…
  Оказа­лось, трясение горы вызвано лико­ва­нием по поводу того, что одна из душ очисти­лась и готова к восхож­дению: это римский поэт Стаций, поклонник Вергилия, обра­до­вав­шийся тому, что отныне будет сопро­вож­дать нас в пути к чисти­лищной вершине.
  С моего лба стёрта ещё одна буква, обозна­чавшая грех скупости. Кстати, разве Стаций, томив­шийся в пятом круге, был скуп? Напротив, расто­чи­телен, но эти две край­ности кара­ются сово­купно. Теперь мы в круге шестом, где очища­ются чрево­угод­ники. Здесь нехудо бы помнить о том, что христи­ан­ским подвиж­никам не было свой­ственно обжор­ство.
  Бывшим чрево­угод­никам суждены муки голода: отощали, кожа да кости. Среди них я обна­ружил своего покой­ного друга и земляка Форезе. Пого­во­рили о своём, пору­гали Флоренцию, Форезе осуж­дающе отозвался о распутных дамах этого города. Я рассказал прия­телю о
  Вергилии и о своих надеждах увидеть в загробном мире любимую мою Беат­риче.
  С одним из чрево­угод­ников, бывшим поэтом старой школы, у меня произошёл разговор о лите­ра­туре. Он признал, что мои едино­мыш­лен­ники, сторон­ники «нового сладост­ного стиля», достигли в любовной поэзии гораздо боль­шего, нежели сам он и близкие к нему мастера. Между тем стёрта пред­по­следняя литера с моего лба, и мне открыт путь в высший, седьмой круг Чисти­лища.
  А я все вспо­минаю худых, голодных чрево­угод­ников: как это они так отощали? Ведь это тени, а не тела, им и голо­дать-то не пристало бы. Вергилии пояснил: тени, хоть и бесплотны, точь-в-точь повто­ряют очер­тания подра­зу­ме­ва­емых тел (которые исху­дали бы без пищи). Здесь же, в седьмом круге, очища­ются палимые огнём сладо­страст­ники. Они горят, поют и восслав­ляют примеры воздер­жания и цело­мудрия.
  Охва­ченные пламенем сладо­страст­ники разде­ли­лись на две группы: преда­вав­шиеся одно­полой любви и не знавшие меры в двуполых соитиях. Среди последних — поэты Гвидо Гвини­целли и прован­салец Арнальд, изыс­канно привет­ство­вавший нас на своём наречии.
  А теперь нам самим надо пройти сквозь стену огня. Я испу­гался, но мой наставник сказал, что это путь к Беат­риче (к Земному Раю, распо­ло­жен­ному на вершине чисти­лищной горы). И вот мы втроём (Стаций с нами) идём, палимые пламенем. Прошли, идём дальше, вече­реет, оста­но­ви­лись на отдых, я поспал; а когда проснулся, Вергилии обра­тился ко мне с последним словом напут­ствия и одоб­рения, Все, отныне он замолчит…
  Мы в Земном Раю, в цветущей, огла­ша­емой щебетом птиц роще. Я увидел прекрасную донну, поющую и соби­ра­ющую цветы. Она расска­зала, что здесь был золотой век, блюлась невин­ность, но потом, среди этих цветов и плодов, было погуб­лено в грехе счастье первых людей. Услышав такое, я посмотрел на Вергилия и Стация: оба блаженно улыба­лись.
  О Ева! Тут было так хорошо, ты ж все погу­била своим дерза­ньем! Мимо нас плывут живые огни, под ними шествуют праведные старцы в бело­снежных одеждах, увен­чанные розами и лилиями, танцуют чудесные краса­вицы. Я не мог нагля­деться на эту изуми­тельную картину. И вдруг я увидел её — ту, которую люблю. Потря­сённый, я сделал невольное движение, как бы стре­мясь прижаться к Вергилию. Но он исчез, мой отец и спаси­тель! Я зарыдал. «Данте, Вергилий не вернётся. Но плакать тебе придётся не по нему. Вгля­дись в меня, это я, Беат­риче! А ты как попал сюда?» — гневно спро­сила она. Тут некий голос спросил её, почему она так строга ко мне. Отве­тила, что я, прельщённый приманкой насла­ждений, был неверен ей после её смерти. Признаю ли я свою вину? О да, меня душат слезы стыда и раска­яния, я опустил голову. «Подними бороду!» — резко сказала она, не веля отво­дить от неё глаза. Я лишился чувств, а очнулся погру­женным в Лету — реку, дару­ющую забвение совер­шенных грехов. Беат­риче, взгляни же теперь на того, кто так предан тебе и так стре­мился к тебе. После деся­ти­летней разлуки я глядел ей в очи, и зрение моё на время померкло от их осле­пи­тель­ного блеска. Прозрев, я увидел много прекрас­ного в Земном Раю, но вдруг на смену всему этому пришли жестокие видения: чудо­вища, пору­гание святыни, распут­ство.
  Беат­риче глубоко скор­бела, понимая, сколько дурного кроется -в этих явленных нам виде­ниях, но выра­зила уверен­ность в том, что силы добра в конечном счёте победят зло. Мы подошли к реке Эвное, попив из которой укреп­ляешь память о совер­шенном тобою добре. Я и Стаций омылись в этой реке. Глоток её слад­чайшей воды влил в меня новые силы. Теперь я чист и достоин подняться на звезды.

               Лучи того, кто движет мирозданье,
               Все проницают славой и струят
               Где - большее, где - меньшее сиянье.
               Я в тверди был, где свет их восприят
               Всего полней; но вел бы речь напрасно
               О виденном вернувшийся назад;
  Из Земного Рая мы с Беат­риче вдвоём полетим в Небесный, в недо­ступные уразу­мению смертных высоты. Я и не заметил, как взле­тели, воззрив­шись на солнце. Неужели я, оста­ваясь живым, способен на это? Впрочем, Беат­риче этому не удиви­лась: очистив­шийся человек духовен, а не отяго­щённый грехами дух легче эфира.
  Друзья, давайте здесь расста­немся — не читайте дальше: пропа­дёте в бескрай­ности непо­сти­жи­мого! Но если вы неуто­лимо алчете духовной пищи — тогда вперёд, за мной! Мы в первом небе Рая — в небе Луны, которую Беат­риче назвала первою звездою; погру­зи­лись в её недра, хотя и трудно пред­ста­вить себе силу, способную вместить одно замкнутое тело (каковым я являюсь) в другое замкнутое тело (в Луну),
  В недрах Луны нам встре­ти­лись души мона­хинь, похи­щенных из мона­стырей и насильно выданных замуж. Не по своей вине, но они не сдер­жали данного при постри­жении обета девствен­ности, и поэтому им недо­ступны более высокие небеса. Жалеют ли об этом? О нет! Жалеть значило бы не согла­шаться с высшей праведной волей.
  А все-таки недо­умеваю: чем же они вино­ваты, поко­рясь насилию? Почему им не подняться выше сферы Луны? Винить надо не жертву, а насиль­ника! Но Беат­риче пояс­нила, что и жертва несёт известную ответ­ствен­ность за учинённое над нею насилие, если, сопро­тив­ляясь, не проявила геро­и­че­ской стой­кости.
  Неис­пол­нение обета, утвер­ждает Беат­риче, прак­ти­чески невоз­ме­стимо добрыми делами (слишком уж много надо их сделать, искупая вину). Мы поле­тели на второе небо Рая — к Меркурию. Здесь обитают души често­лю­бивых правед­ников. Это уже не тени в отличие от пред­ше­ству­ющих обита­телей загроб­ного мира, а светы: сияют и лучатся. Один из них вспыхнул особенно ярко, радуясь общению со мною. Оказа­лось, это римский импе­ратор, зако­но­да­тель Юсти­ниан. Он сознаёт, что пребы­вание в сфере Меркурия (и не выше) — предел для него, ибо често­любцы, делая добрые дела ради собственной славы (то есть любя прежде всего себя), упус­кали луч истинной любви к боже­ству.
  Свет Юсти­ниана слился с хоро­водом огней — других праведных душ, Я заду­мался, и ход моих мыслей привёл меня к вопросу: зачем Богу-Отцу было жерт­во­вать сыном? Можно же было просто так, верховною волей, простить людям грех Адама! Беат­риче пояс­нила: высшая спра­вед­ли­вость требо­вала, чтобы чело­ве­че­ство само иску­пило свою вину. Оно на это неспо­собно, и пришлось опло­до­тво­рить земную женщину, чтобы сын (Христос), совме­стив в себе чело­ве­че­ское с боже­ским, смог это сделать.
  Мы пере­ле­тели на третье небо — к Венере, где блажен­ствуют души любве­обильных, сияющие в огненных недрах этой звезды. Один из этих духов-светов — венгер­ский король Карл Мартелл, который, заго­ворив со мной, высказал мысль, что человек может реали­зо­вать свои способ­ности, лишь действуя на поприще, отве­ча­ющем потреб­но­стям его натуры: плохо, если прирож­дённый воин станет священ­ником…
  Сладостно сияние других любве­обильных душ. Сколько здесь блажен­ного света, небес­ного смеха! А внизу (в Аду) безот­радно и угрюмо густели тени… Один из светов заго­ворил со мной (трубадур Фолько) — осудил церковные власти, свое­ко­рыстных пап и карди­налов. Флоренция — город дьявола. Но ничего, верит он, скоро станет лучше.
  Четвёртая звезда — Солнце, обита­лище мудрецов. Вот сияет дух вели­кого бого­слова Фомы Аквин­ского. Он радостно привет­ствовал меня, показал мне других мудрецов. Их согласное пение напом­нило мне церковный благо­вест.
  Фома рассказал мне о Фран­циске Ассиз­ском — втором (после Христа) супруге Нищеты. Это по его примеру монахи, в том числе его ближайшие ученики, стали ходить босыми. Он прожил святую жизнь и умер — голый человек на голой земле — в лоне Нищеты.
  Не только я, но и светы — духи мудрецов — слушали речь Фомы, прекратив петь и кружиться в танце. Затем слово взял фран­цис­канец Бона­вен­тура. В ответ на хвалу своему учителю, возданную доми­ни­канцем Фомой, он восславил учителя Фомы — Доми­ника, земле­дельца и слугу Христова. Кто теперь продолжил его дело? Достойных нет.
  И опять слово взял Фома. Он рассуж­дает о великих досто­ин­ствах царя Соло­мона: тот попросил себе у Бога ума, мудрости — не для решения бого­слов­ских вопросов, а чтобы разумно править народом, то есть царской мудрости, каковая и была ему даро­вана. Люди, не судите друг о друге поспешно! Этот занят добрым делом, тот — злым, но вдруг первый падёт, а второй восстанет?
  Что будет с обита­те­лями Солнца в судный день, когда духи обретут плоть? Они настолько ярки и духовны, что трудно пред­ста­вить их мате­ри­а­ли­зо­ван­ными. Закон­чено наше пребы­вание здесь, мы приле­тели к пятому небу — на Марс, где свер­ка­ющие духи воителей за веру распо­ло­жи­лись в форме креста и звучит сладостный гимн.
  Один из светочей, обра­зу­ющих этот дивный крест, не выходя за его пределы, подвигся книзу, ближе ко мне. Это дух моего доблест­ного прапра­деда, воина Качча­г­виды. Привет­ствовал меня и восхвалил то славное время, в которое он жил на земле и которое — увы! — мино­вало, сменив­шись худшим временем.
  Я горжусь своим предком, своим проис­хож­де­нием (оказы­ва­ется, не только на суетной земле можно испы­ты­вать такое чувство, но и в Раю!). Качча­г­вида рассказал мне о себе и о своих предках, родив­шихся во Флоренции, чей герб — белая лилия — ныне окрашен кровью.
  Я хочу узнать у него, ясно­видца, о своей даль­нейшей судьбе. Что меня ждёт впереди? Он ответил, что я буду изгнан из Флоренции, в безот­радных скита­ниях познаю горечь чужого хлеба и крутизну чужих лестниц. К моей чести, я не буду якшаться с нечи­стыми поли­ти­че­скими груп­пи­ров­ками, но сам себе стану партией. В конце же концов против­ники мои будут посрам­лены, а меня ждёт триумф.
  Качча­г­вида и Беат­риче обод­рили меня. Закон­чено пребы­вание на Марсе. Теперь — с пятого неба на шестое, с крас­ного Марса на белый Юпитер, где витают души спра­вед­ливых. Их светы скла­ды­ва­ются в буквы, в буквы — сначала в призыв к спра­вед­ли­вости, а затем в фигуру орла, символ право­судной импер­ской власти, неве­домой, грешной, исстра­дав­шейся земле, но утвер­ждённой на небесах.
  Этот вели­че­ственный орёл вступил со мной в разговор. Он назы­вает себя «я», а мне слышится «мы» (спра­вед­ливая власть колле­ги­альна!). Ему понятно то, что сам я никак не могу понять: почему Рай открыт только для христиан? Чем же плох добро­де­тельный индус, вовсе не знающий Христа? Так и не пойму. А и то правда, — признает орёл, — что дурной христи­анин хуже слав­ного перса или эфиопа,
  Орёл олице­тво­ряет идею спра­вед­ли­вости, и у него не когти и не клюв главное, а всезрящее око, состав­ленное из самых достойных светов-духов. Зрачок — душа царя и псал­мо­певца Давида, в ресницах сияют души дохри­сти­ан­ских правед­ников (а ведь я только что оплошно рассуждал о Рае «только для христиан»? Вот так-то давать волю сомне­ниям!).
  Мы вознес­лись к седь­мому небу — на Сатурн. Это обитель созер­ца­телей. Беат­риче стала ещё красивее и ярче. Она не улыба­лась мне — иначе бы вообще испе­пе­лила меня и осле­пила. Блаженные духи созер­ца­телей безмолв­ство­вали, не пели — иначе бы оглу­шили меня. Об этом мне сказал священный светоч — бого­слов Пьетро Дамьяно.
  Дух Бене­дикта, по имени кото­рого назван один из мона­ше­ских орденов, гневно осудил совре­менных свое­ко­рыстных монахов. Выслушав его, мы устре­ми­лись к вось­мому небу, к созвездию Близ­нецов, под которым я родился, впервые увидел солнце и вдохнул воздух Тосканы. С его высоты я взглянул вниз, и взор мой, пройдя сквозь семь посе­щённых нами райских сфер, упал на смехо­творно маленький земной шарик, эту горстку праха со всеми её реками и горными кручами.
  В восьмом небе пылают тысячи огней — это торже­ству­ющие духи великих правед­ников. Упоённое ими, зрение моё усили­лось, и теперь даже улыбка Беат­риче не ослепит меня. Она дивно улыб­ну­лась мне и вновь побу­дила меня обра­тить взоры к свето­зарным духам, запевшим гимн царице небес — святой деве Марии.
  Беат­риче попро­сила апостолов побе­се­до­вать со мной. Насколько я проник в таин­ства священных истин? Апостол Петр спросил меня о сущности веры. Мой ответ: вера — довод в пользу незри­мого; смертные не могут своими глазами увидеть то, что откры­ва­ется здесь, в Раю, — но да уверуют они в чудо, не имея наглядных дока­за­тельств его истин­ности. Петр остался доволен моим ответом.
  Увижу ли я, автор священной поэмы, родину? Увен­чаюсь ли лаврами там, где меня крестили? Апостол Иаков задал мне вопрос о сущности надежды. Мой ответ: надежда — ожидание будущей заслу­женной и даро­ванной Богом славы. Обра­до­ванный Иаков озарился.
  На очереди вопрос о любви. Его мне задал апостол Иоанн. Отвечая, я не забыл сказать и о том, что любовь обра­щает нас к Богу, к слову правды. Все возли­ко­вали. Экзамен (что такое Вера, Надежда, Любовь?) успешно завер­шился. Я увидел луча­щуюся душу праотца нашего Адама, недолго жившего в Земном Раю, изгнан­ного оттуда на землю; после смерти долго томив­ше­гося в Лимбе; затем пере­ме­щён­ного сюда.
  Четыре света пылают передо мной: три апостола и Адам. Вдруг Петр побаг­ровел и воскликнул: «Земной захвачен трон мой, трон мой, трон мой!» Петру нена­ви­стен его преемник — римский папа. А нам пора уже расста­ваться с восьмым небом и возно­ситься в девятое, верховное и кристальное. С неземной радо­стью, смеясь, Беат­риче метнула меня в стре­ми­тельно враща­ю­щуюся сферу и вознес­лась сама.
  Первое, что я увидел в сфере девя­того неба, — это осле­пи­тельная точка, символ боже­ства. Вокруг неё враща­ются огни — девять концен­три­че­ских ангель­ских кругов. Ближайшие к боже­ству и потому меньшие — сера­фимы и херу­вимы, наиболее отда­лённые и обширные — архан­гелы и просто ангелы. На земле привыкли думать, что великое больше малого, но здесь, как видно, все наоборот.
  Ангелы, расска­зала мне Беат­риче, ровес­ники миро­здания. Их стре­ми­тельное вращение — источник всего того движения, которое совер­ша­ется во Вселенной. Пото­ро­пив­шиеся отпасть от их сонма были низвер­жены в Ад, а остав­шиеся до сих пор упоённо кружатся в Раю, и не нужно им мыслить, хотеть, помнить: они вполне удовле­тво­рены!
  Возне­сение в Эмпирей — высшую область Вселенной — последнее. Я опять воззрился на ту, чья возрас­та­ющая в Раю красота подни­мала меня от высей к высям. Нас окру­жает чистый свет. Повсюду искры и цветы — это ангелы и блаженные души. Они слива­ются в некую сияющую реку, а потом обре­тают форму огромной райской розы.
  Созерцая розу и постигая общий план Рая, я о чем-то хотел спро­сить Беат­риче, но увидел не её, а ясно­окого старца в белом. Он указал наверх. Гляжу — в недо­ся­га­емой вышине светится она, и я воззвал к ней: «О донна, оста­вившая след в Аду, даруя мне помощь! Во всем, что вижу, сознаю твоё благо. За тобой я шёл от рабства к свободе. Храни меня и впредь, чтобы дух мой достойным тебя осво­бо­дился от плоти!» Взгля­нула на меня с улыбкой и повер­ну­лась к вечной святыне. Всё.
  Старец в белом — святой Бернард. Отныне он мой наставник. Мы продол­жаем с ним созер­цать розу Эмпирея. В ней сияют и души непо­рочных младенцев. Это понятно, но почему и в Аду были кое-где души младенцев — не могут же они быть пороч­ными в отличие от этих? Богу виднее, какие потенции — добрые или дурные — в какой младен­че­ской душе зало­жены. Так пояснил Бернард и начал молиться.
  Бернард молился деве Марии за меня — чтобы помогла мне. Потом дал мне знак, чтобы я посмотрел наверх. Всмот­рев­шись, вижу верховный и ярчайший свет. При этом не ослеп, но обрёл высшую истину. Созерцаю боже­ство в его свето­зарном триедин­стве. И влечёт меня к нему Любовь, что движет и солнце и звезды.

Нравится

Тридцатая школа